Знаешь же с самого начала, что, каким бы ни было течение спокойным сначала, впереди — водоворот, от которого не увернуться. Взятые в хронологии «детство», «школа», «юность», «замужество» и «материнство» монологи сложены в лаконичную и разнообразную картину нетривиальных характеров. Фактура и поведение этих женщин выглядят так, что кажется, будто история жизни выгравировала на них редкие узоры. Элегантность характеров парадоксальным образом усиливается через ненарядность, босоногость, реальность женского тела, не привыкшего ни к балетному станку, ни к сцене. Сталкиваясь с полноценным присутствием живого человека на квадрате линолеума, мы испытываем огромное доверие и к рассказам.
Внутри спектакля у «свидетельниц» есть театральная рамка в виде двигающихся ширм, с помощью которых трансформируется пространство, платьиц, придуманных художницей, музыки, правда отчасти функциональной — как в рассказе одной из героинь о квартирнике Петра Мамонова. Но сила не в вынужденных (театр же) эффектах, а в том, что за пределами спектакля — большая и честная работа режиссера со своими «актрисами». Память хрупкая и изменчивая вещь, а тут — целый пазл из вспышек памяти, каждая из которых, как и бывает в хорошем док-театре, переносит нас в конкретный момент прошлого. Залогом этой телепортации оказывается точность рассказа — причем мы имеем дело с человеком, который рассказывает про походы в карстовые пещеры или опыты с дельтапланами двадцатилетней давности. Это именно что след от давнего события, проявляющийся сегодня. Воспроизводя свой же «текст», героини-свидетельницы сталкиваются с необходимостью припоминать снова радостный или печальный опыт и передавать зрителю чувство первой встречи с ним. Они не актрисы, значит, должны делать специальное усилие для того, чтобы уйти от машинальности. Это и есть всегдашняя тайна свидетельских спектаклей: как рассказать так, чтобы рассказ не был многократно отработанной мантрой.